Использование национальной религии синто в политических целях: опыт для России
Э.В. Молодякова
На протяжении тысячелетий существования человечества религия являлась организующим началом общества. Этот сложный социальный институт вобрал в себя все богатство народной жизни, в том числе верования, мораль, право, эстетику. По сей день практически во всех обществах она продолжает оставаться существенным компонентом их жизнедеятельности, достаточно независимым от экономики и политики. Но бывает и так, что религия становится послушным инструментом в руках правящих элит, не останавливающихся перед использованием ее для создания атмосферы нетерпимости внутри страны или для провоцирования межстрановых конфликтов.
Отношения между религией и государством, властью, идеологией и политикой следует рассматривать в контексте культуры разных народов, поскольку они могут дать как позитивный, так и негативный опыт. Попытки правящих кругов Японии использовать религию в политических целях, превратить ее в инструмент государственной власти, манипулировать ею в период от реставрации Мэйдзи (1868 г.) до окончания второй мировой войны (речь идет о национальной религии синто) – все это не лучшим образом сказалось на отношении к этой религии послевоенного японского общества, несмотря на то, что исторически она во многом определила мировосприятие и мироощущение японцев, являясь основой национальной культуры.
В постсоветском российском обществе после крушения коммунистической идеологии образовался вакуум в духовной жизни народа, заполнить который устремились различные общественно-политические силы, а также православие, ислам, буддизм, иудаизм. Самое активное участие в этом процессе принимает Русская православная церковь (РПЦ), тем более что одни увидели в ней союзницу в поисках путей формирования русской национальной идеи, а другие – в достижении конкретных политических целей.
Как известно, в монархической России была лишь одна главная церковь – православная, и к ней было приписано большинство населения. Она не была самостоятельной уже со времен татаро-монгольского ига, когда князья начали подчинять ее своей власти.
После Октябрьской революции на протяжении почти 70 лет в нашей стране происходило искоренение религиозного сознания, что прерывало «связь времен», превращало духовную жизнь общества в пустыню, разрушало традиционную культуру. Однако, помня, очевидно, о том, что в условиях унитарного монархизма православная церковь была правящей, она уже в совершенно других социально-экономических и политических условиях пытается отстаивать свое преимущество перед другими конфессиями.
Особенно ярко это проявилось при обсуждении закона «О свободе совести и религиозных объединениях», в котором признается особая роль православия в истории России, сохранении ее традиций, в становлении и развитии ее духовности и культуры. В настоящее время Российская православная церковь активно возрождает свой потенциал, свое влияние на всех направлениях. Эта деятельность вызывает опасения в обществе, она привела к появлению открытого письма группы академиков РАН к президенту России – «Политика РПЦ: консолидация или развал страны?». По их мнению, Московский патриархат Русской православной церкви активно вмешивается во все сферы общественной жизни и посягает на науку (имеется в виду инициатива введения в перечень научных специальностей теологии). Особое беспокойство вызывает появление практики преподавания в общеобразовательных школах предмета «Основ православной культуры», что ставит в неравное положение другие конфессии и означает наступление на светское образование. Другими словами, ставится на обсуждение вопрос о «покушении» на светскость государства. По мнению заместителя председателя Отдела внешних церковных связей протоиерея В.Чаплина, «светскость государства и заключается единственно в том, что религиозные управленческие структуры не осуществляют государственных полномочий, не участвуют в партийной и предвыборной деятельности, а государство не вмешивается в вероисповедный выбор человека и во внутреннюю жизнь религиозных объединений»[1].
Обратимся к опыту Японии.
Исторически в Японии складывались особые отношения между религией, государством, идеологией, но никогда не проводилось искусственное искоренение религиозного сознания. С древних времен в национальной религии синто присутствовала идея государственности. Император как ее первосвященник сохранял свое место в иерархии общества даже в период отстранения от политической власти. Во многом это способствовало сохранению роли национальной религии как общей для всех японцев идеологии даже в период укоренения и широкого распространения буддизма, который на долгие столетия стал идеологической опорой централизованного государства.
При этом в стране не было явной зависимости одной религии от власти до середины XIX в. Синто долгие годы пребывал на «заднем плане», но, поскольку именно к нему восходила японская государственность, которая олицетворялась императором, он устойчиво занимал свою нишу в жизни общества. После реставрации Мэйдзи правительство, выделив из всего комплекса синто только культ поклонения божественным предкам императора, создало так называемый государственный синто и сделало его идеологией, духовным орудием возрождения власти императора, а затем агрессивной милитаристской политики.
Новая идеология опиралась на древний принцип единства религиозного ритуала и управления государством (сайсэй итти), другими словами, совмещения жреческих и королевских функций. Наряду с усиливающейся стратификацией общества, безусловно, происходило изменение этой архаичной религиозно-политической структуры. После реставрации Мэйдзи политическая элита сразу же провозгласила принцип единства ритуала и управления. Этот политический акт ознаменовал возврат к принципу сайсэй итти. Безусловно, в новое время абсолютное единство государства и религии было уже недостижимо, но в официальной идеологии этот принцип соблюдался. Возрождение принципа сайсэй итти произошло, несмотря на то, что конституция 1889 г. гарантировала защиту религии от государства.
Возрождение синто в мэйдзийской Японии преследовало не только собственно религиозные цели. Оно подчинялось задаче сплочения нации и укрепления государственности на основе религиозного сознания. Ритуалам синто был придан характер государственных актов, что способствовало выхолащиванию религиозной составляющей. Государственный синто стал не более чем культом поклонения божественным предкам императора, что способствовало подъему национализма. Признавая свободу вероисповедания, государство в то же время поставило синто над всеми религиями. Он получил эксклюзивные права на заглавную роль в национальных ритуалах. В правительственном аппарате появился Департамент по делам синтоистских святилищ, аналог которого существовал в древности. Была установлена их иерархия. Святилищам, принадлежавшим к высшей категории, было даже запрещено заниматься отправлением повседневных служб.
Более того, правительство в соответствии с императорским рескриптом об образовании (1890 г.) ввело в школах в качестве главного обязательного предмета моральное воспитание, главным содержанием которого было усвоение религиозных догматов государственного синто, а также основных конфуцианских заповедей. В школах пропагандировался национальный дух Ямато, вводилась цензура на учебники, на страницах которых появились назидательные рассказы из мифологизированной истории страны. Все учебные программы обрели ярко выраженный националистический характер[2]. Таким образом, произошло полное подчинение религии государству.
В государственном синто главной была именно идеологическая сторона. Из национальной религии взяли лишь нужную в то время правящей элите составляющую – возвеличивание императорской династии. Согласно конституции 1889 г. «Японской империей должна управлять и над ней должна царствовать непрерывная в веках линия императоров»[3]. Комментировавший конституцию выдающийся государственный деятель Ито Хиробуми полагал, что и буддизм, и синто утеряли свою власть как религии и не могут служить духовной опорой нации. Эта роль отводилась императору. Подобные взгляды разделяло подавляющее большинство политиков того времени[4]. В духовной жизни общества значимость императора некоторые исследователи сравнивали со значимостью христианства в странах Запада[5]. Изъятие из синто культа поклонения божественным предкам и придание ему особого статуса превращало государственный синто в квазирелигию.
Государственная поддержка синто отчасти была мерой отстаивания национальных идеологических форм в период начальной вестернизации Японии. Однако усвоение достижений западной цивилизации, которую формировало христианское мировоззрение, шло без принятия самого христианства. Оно не нужно было модернизировавшемуся японскому обществу, которое имело свою духовную основу – государственный синто.
Превращение синто в инструмент государственной политики шло вразрез с адаптивным, религиозным сознанием японцев. Выделение одной религии нарушило баланс между синто и буддизмом, поставило японцев, которые воспринимали обе религии, так сказать, на паритетной основе, перед выбором. Впрочем, разрушить древнюю традицию сосуществования религий не удалось.
Отношения религии с государством кардинально изменились сразу же по окончании второй мировой войны. Из-за государственного синто, который, как уже говорилось, был теснейшим образом связан с милитаристской идеологией, национальная религия напрямую ассоциировалась с существовавшим в предвоенные и военные годы тоталитарным режимом и проводимой им политикой. Во многом именно эта ассоциативная связь вместе с другими факторами негативно сказалась на роли синто в религиозной жизни послевоенной Японии. При этом синто имел гораздо более тесную по сравнению с другими религиями, связью с жизнью народа, его менталитетом, культурой.
После поражения в войне по инициативе оккупационных властей уже осенью 1945 г. был принят ряд документов, которые касались, прежде всего, синто. Они были направлены на то, чтобы раз и навсегда ликвидировать государственный синто. Специальной директивой штаба оккупационных войск США «Об отмене государственного покровительства, увековечивания, управления и распространения государственного синто» от 15 декабря 1945 г. население полностью освобождалось от необходимости исповедывать официально поддерживаемую государством религию. Всем официальным лицам, находящимся при исполнении служебных обязанностей, запрещалось участие в церемониях, проводимых в святилищах, оказание любой финансовой поддержки из общественных фондов, но разрешалась частная финансовая помощь любым святилищам.
Сфера образования была полностью очищена от упоминания или использования синтоистских доктрин в любой форме и любыми средствами. Министерство просвещения даже запретило посещение учащимися святилищ и храмов (в школах в программу обучения входят путешествия по историческим местам). В результате подрастающее поколение утрачивало возможность познакомиться с сокровищами национальной культуры, к которым государство всегда относилось с большой бережностью. Согласно Закону об охране культурных ценностей 1951 г. [6] в понятие «культурная ценность» были включены религиозные верования и праздники. Многие памятники синтоистского культа были не только признаны важной культурной ценностью, но и получили высший ранг «национальных сокровищ». Правительство достаточно быстро сняло указанный выше запрет и постановило: «В целях ознакомления с национальными культурными сокровищами и ради удовлетворения других культурных потребностей общественным школам разрешается проводить поездки в синтоистские святилища и буддийские храмы, если они не принуждают и не требуют участия учащихся в церемониях»[7]. Вполне разумный подход к решению острой проблемы.
Государство в целом рассматривало синто как традиционно присущую японцам религиозную практику, которая, может помочь привить молодому поколению чувство патриотизма и содействовать осознанию своего места в современном мире. Бывший премьер-министр С. Ёсида заметил: «В нашей стране, где так мало знают о демократии, необходимо воскресить синто и превратить его в духовную опору людей... Необходимо восстановить университет, где изучался бы синто, который воспитывает любовь к своей родной стране и помогает демократии и укреплению морали»[8]. Правительство в принципе помогало синто сохранять свою нишу не только как религиозной конфессии, но, прежде всего, как национальной духовной и культурной традиции. Однако оно никогда не предпринимало попыток в какой-либо форме ввести изучение основ национальной религии в общеобразовательной школе, понимая возможные отрицательные последствия подобного шага.
Государственный синто был признан официальной политикой правительства и определялся как «нерелигиозный национальный культ», а сам синто получал такую же защиту, как и любая другая религия. Он стал рассматриваться как традиционная религиозная практика, осуществлявшаяся на протяжении всей истории страны и имевшая непосредственное отношение к жизни людей.
В настоящее время в Японии насчитывается около 108 580 тыс. адептов синто, которые приписаны к 88 414 синтоистским святилищам. При этом 81 115 из них являются самостоятельными юридическими лицами. Такой же статус имеют еще 3825 синтоистских организаций. Кроме того, 3774 организации не являются самостоятельными юридическими лицами [9].
Но оставались проблемы, касающиеся, в частности, отношения к императору и проводимым при его непосредственном участии синтоистским ритуалам. Принципиальный подход был найден, хотя на протяжении всего послевоенного периода не раз «всплывали» те или иные аспекты этой проблемы.
Религиозный ритуал императорского двора утратил государственное значение и стал частным делом императора. Весь комплекс проблем, связанных с императорским домом, был законодательно урегулирован, и таким образом отношения императора с синто утратили легитимную основу. Однако постепенно намечается тенденция возрождения государственного, или, точнее сказать, общественного характера ритуала императорского двора. Уже с начала 50-х годов предпринимаются попытки вывести религиозную деятельность императора за рамки дворца, появляется тенденция придать некоторым синтоистским обрядам характер общественных актов. Например, церемонии совершеннолетия и введения в сан наследного принца Акихито, а также его бракосочетания, которые проводились по синтоистскому обряду, рассматривались как важное государственное дело. Наиболее ярко эта тенденция обозначилась во время ритуала наследования престола нынешним императором. Поскольку средства на проведение ритуала выделялись управлением императорского двора, то он обретал характер государственного акта.
До войны все государственные праздники были посвящены императору, его предкам, его божественному происхождению, что, естественно, имело прямую связь с государственным синто. В ходе демократических преобразований правительство отменило все праздники, которые имели ярко выраженную синтоистскую окраску. Из этой группы был оставлен лишь День рождения здравствующего императора, что было связано с его статусом, закрепленным в конституции. И вряд ли простым совпадением является учреждение Дня культуры в день рождения императора Мэйдзи. Также правительство поступило и с днем рождения императора Сёва, который японцы привыкли считать нерабочим днем на протяжении более чем шестидесяти лет. Теперь – это День зелени.
Проблема праздников затрагивает глубинные верования, воззрения и обычаи народа, поэтому решается она очень аккуратно. Примером может служить возрождение довоенного праздника основания империи – кигэнсэцу, в основе которого лежали ритуалы государственного синто, связанные с культом японской государственности. В настоящее время – это День основания государства – кэнкоку кинэн-но хи.
Наиболее явно тень государственного синто заметна в толковании проводимых в святилище Ясукуни (Ясукуни дзиндзя) церемоний как сугубо религиозных или государственных актов. Это святилище и его филиалы сразу же после войны были объявлены проповедниками милитаризма, поскольку в них поминались души погибших в войнах. Чисто религиозный ежегодный обряд успокоения душ умерших – митама сидзумэ относится ко всем ушедшим, в том числе и воинам. Основной смысл проблемы святилища Ясукуни состоит в том, как трактовать проводимую в нем религиозную церемонию, поскольку в число обожествленных вошли 14 главных военных преступников, осужденных Международным военным трибуналом для Дальнего Востока.
Проблема «обожествления» военных преступников в этом святилище в настоящее время приобрела особую остроту в отношениях Японии с сопредельными странами, которым японские войска принесли огромные страдания во время второй мировой войны. Во многом современная проблема святилища Ясукуни – политическая, ставшая разменной картой в большой дипломатической игре. Формальным поводом претензий соседних стран к Японии служит как раз «обожествление» здесь военных преступников, что якобы означает реабилитацию военных преступлений. Определенную остроту проблеме придают попытки некоторых сил внутри страны восстановить государственный статус святилища Ясукуни. При этом делаются ссылки на то, что в других странах имеются различные мемориалы, где отдается дань памяти погибшим во время различных войн. Бывший премьер-министр Я.Накасонэ в 1986 г. уподобил святилище Могиле неизвестного солдата на Арлингтонском кладбище в США. Но там представители любой конфессии могут проводить поминальные службы, что абсолютно невозможно в святилище Ясукуни, которое принадлежит только синтоистам. Более того, это святилище принципиально отличается от других мемориалов тем, что ни в нем, ни на его территории не имеется никаких захоронений, в том числе неизвестного солдата.
Пожалуй, ни одно событие, связанное с приданием синтоистским ритуалам определенного государственного значения не вызывало такого общественного возмущения и в стране, и за рубежом, как официальные визиты правительственных чиновников во время митама мацури в Ясукуни дзиндзя. Думается, здесь привнесено много политических моментов, не имеющих отношения к самой религиозной церемонии. В значительной степени это связано с тем, что обрядность в этом святилище изначально напрямую соотносилась с государственным синто. Достаточно вспомнить историю его возникновения и довоенный статус, а также то, что он был важнейшим инструментом воспитания воинственного духа и лояльности по отношению к императору, прославляя тех, кто погиб в боях за него. После войны религиозные лидеры утверждали, что их главная цель не восхваление погибших, а дань памяти им.
Посещения этого святилища первыми лицами государства имеют давнюю историю. Но в 1985 г. бывший в то время премьер-министром Я.Накасонэ придал этим посещениям официальный характер. Он всегда подчеркивал свою приверженность традиционным духовным ценностям, истории страны, которая связана с синто. Учитывая особенно жесткую позицию КНР, в последующие годы премьеры воздерживались от посещения молебствий в этом святилище.
Однако в последние годы различные политические силы внутри страны и за рубежом чрезвычайно накалили обстановку вокруг посещения японскими премьерами этого святилища, откровенно трактуя их как «попытку возвеличить японский милитаризм прошлого». В ответ на подобные заявления японское правительство высказало свою официальную позицию относительно посещения бывшим премьер-министром Дз.Коидзуми в 2005 г. Ясукуни дзиндзя. «Премьер-министр ясно заявил, что цель его визитов – выразить глубокое уважение и благодарность множеству людей, погибших на войне, что он делает это не ради главных военных преступников, что Япония признала решения Международного военного трибунала для Дальнего Востока. Он подчеркнул, что Япония “своей агрессией и колониальным правлением нанесла огромный ущерб и причинила страдания народам многих стран, особенно в Азии”. Премьер-министр неоднократно заявлял, что Япония должна воспринимать “эти факты в духе смирения, с чувством глубокого раскаяния и истинного сожаления”».
Таким образом, как учит опыт Японии, использование религии в политических целях чревато возникновением сложных, болезненных проблем, разрешить которые оказывается весьма непросто. Об этом стоит задуматься.
Примечания
[1] http:/www.rosbalt.ru/2007/08/01/403325.html
[2] Молодякова Э.В. Моральное воспитание в японской школе. – Японский опыт для российских реформ. 1999, вып. 4, с.53–60.
[3] Японцы о Японии. СПб., 1904. с. 530.
[4] Там же, с. 34.
[5] Бунгэй сюндзю. Токио. 1995, с. 38.
[6] Роппо дзэнсё (Полный свод законов). Токио, 1998, с. 1996.
[7] Creemers Wilhelmus H. M. Shrine Shinto after World War 11. Leiden, 1968, р. 82.
[8] Ibid., p. 189.
[9]Нихон токэй нэнкан (Японский статистический ежегодник). Токио, 2007, с. 747.
